RSS
Добро пожаловать

Уважаемые посетители, приветствуем вас на сайте Бельгийской Федерации Русскоязычных Организаций!

Попечители
Новое видео

Афиша

Блог редактора
Вся реклама

Выдающиеся соотечественники

Видео. Не будем проклинать изгнание...
09 Август 2011

Документальный сериал (Россия, 1997; 2003).

Режиссеры Михаил Демуров, Виктор Эпштейн. Сценарий Михаил Демуров, Вячеслав Костиков, Виктор Эпштейн. Оператор Юрий Степанов. Композитор Александр Беляев.

В основу сериала легли воспоминания свидетелей и участников событий начала прошлого века, их рассказы о прожитой жизни. Участники: Никита Кривошеин, В. Рещикова (Угримова), отец Борис Старк, Борис Лосский, В. Франк, М. Деникина, П. Данзас, А. Арцыбушев.

Фильм I. "Свидетели". (Россия, 1997). Рассказ о революции и гражданской войне, которые привели к эмиграции более двух миллионов наших граждан. Это была первая волна эмиграции.

Фильм II. "Изгнание". (Россия, 1997). О принудительной депортации в 1922 году представителей интеллектуальной элиты России. Вынужденные пассажиры "Философского парохода" - русские философы, писатели и ученые. Среди них были Николай Бердяев, Иван Ильин, Семён Франк. Уезжая, они верили в скорое возвращение на родину.

Фильм III. "Хлеб изгнания". Часть 1. (Россия, 2003). О том, как жили и выживали на чужбине русские эмигранты, сохраняя культуру, традиции и надежду на возвращение домой.


Фильм IV. "Хлеб изгнания". Часть 2. (Россия, 2003). Рассказ о том, как во время Второй мировой войны русские эмигранты служили в армиях чужих стран, воевали и погибали на фронте.

Фильм V. "Возвращение". (Россия, 2003). О возвращении на родину спустя много лет некоторых эмигрантов первой волны и о том, как складывались их судьбы в дальнейшем.

 

 

С надеждой, верой и любовью

Трудно сказать, почему именно накануне праздника, еще недавно известного как День международной солидарности трудящихся, на телеканале "Культура" прошел показ документального сериала "Не будем проклинать изгнание...", посвященного трагедии русской эмиграции "первой волны".

Понятное дело, что исторический стык получился совсем не в пользу героев проекта М.Демурова и В.Эпштейна, хотя среди них (героев сериала) и были такие "русские гиганты", как Бердяев, Карсавин, Лосский, Франк, Степун. Но в пользу, соответственно, того самого "освобожденного труда" с его демонстрациями, красными полотнищами, жизнерадостными лицами соотечественников и, наконец, застольными песнями, исполняемыми в формате караоке на НТВ вместе с К.Набутовым и Р.Писанкой.

А, право, жаль, что все вышло именно так...

Впрочем, ГТРК "Культура" всегда славился своей, мягко говоря, бесцеремонностью и по отношению к авторам, и по отношению к героям передач или фильмов, удостоенным высокой чести занять место в линейке на канале.

Документальный сериал "Не будем проклинать изгнание...", снятый в 1997 году, стал в свое время одним из первых крупных проектов, посвященных истории "русского исхода" в начале ХХ столетия.

Это сейчас на фоне "Русского выбора" Н.Михалкова, картин на данную тему С.Мирошниченко, а также бурной деятельности по возвращению наследия "гениальных изгнанников", развернутой госпожой Чавчавадзе в стенах Российского фонда культуры, разговор о белом движении, "философском пароходе" и русской общине в Париже не является каким-то особенным и уж тем более сенсационным. Да, мол, было такое в нашей сумрачной истории, но теперь мы все об этом, слава Богу, знаем и уроки ко всеобщему удовольствию извлекли.

То есть уроки выучили... Но как? - вот в чем вопрос.

Однако семь лет назад прикосновение к означенной теме было почти в новинку: только-только открылись архивы (многие из них закрыты до сих пор), а приученные своей исторической родиной к недоверию и молчанию те самые изгнанники только начинали свой странный и страшный рассказ о наболевшем за эти долгие годы. К сожалению, не всем свидетелям исхода удалось довести рассказ до конца...

Бесспорным достижением создателей фильма стала та воистину титаническая поисковая работа, которая позволила собрать в метраже одной картины "великих стариков", большинства из которых теперь уже нет в живых, услышать их голос, увидеть их глаза и хоть сколько-нибудь ощутить спустя почти столетие дуновение той эпохи. В этом смысле не могло не восхитить чрезвычайно трогательное, уважительное отношение М.Демурова и В.Эпштейна к героям своего фильма, что, честно говоря, нынче является большой редкостью для отечественной телевизионной документалистики. А еще умение слушать, не перебивать и не задавать традиционно глупых вопросов...

Меж тем важно понимать, что документальный фильм подобной тематики и подобного композиционного решения (синхрон - перебивка - синхрон) не должен превращаться только в собрание "говорящих" голов, снятых, к слову сказать, довольно однообразно, и неоднократно виденной кинохроники.

То, что авторы сериала "Не будем проклинать изгнание ..." не могли не понимать этого как профессионалы, очевидно. Но результат, увы, засвидетельствовал обратное. Невыносимо затянутые интервью при всем глубочайшем уважении к их участникам не могли не навести проницательного зрителя на мысль о том, что это было сделано специально и, к сожалению, в ущерб основному смыслу и нерву картины, для растягивания хронометража на пять (!) серий.

Именно в этой связи, надо думать, на закадровый текст была возложена скорее не информационная, но некая дидактическая задача, что пронзительным и проникновенным словам героев фильма порой передавало абсолютно неуместную нарративную интонацию. В том смысле, что сейчас мы услышим одну историю, потом - другую, потом - третью, и все это благодаря нашим (авторов и режиссеров) героическим стараниям, нашему искреннему (вне всякого сомнения) желанию поведать о той России, "которую мы потеряли".

Что же касается "другой" России, то тут дела, как известно, обстоят не столь благостно и патетично. Хотя бы потому что Первомай напрочь вычеркнул из памяти современных зрителей трагический первосмысл тех событий, о которых было рассказано в "Не будем проклинать изгнание...". А время эфира и чрезмерная затянутость сериала, скорее всего, не способствовали увеличению рядов тех, для кого отечественная история - это не только декорации уездного города рубежа ХIХ - ХХ веков в павильонах "Мосфильма".

Кстати, о "Мосфильме". Как явствует из титров, документальный сериал снимался при поддержке этого кинематографического гиганта, что делает последнему честь.

Впрочем, вынуждены повториться, было это семь лет назад. Сейчас здесь предпочитают возводить русскую историю из фанеры, предварительно демонстрируя ее первым лицам государства.

Оказаться "на стыке" времен и идеологий - дело не из приятных, и каждый выходит из этой щекотливой ситуации по-своему. Вне всякого сомнения, господам Демурову и Эпштейну удалось решить эту проблему (разумеется, для себя) с честью.

Что же касается зрительских претензий и профессиональных недочетов сериала, то тут остается лишь заметить, что не ошибается тот, кто ничего не делает...


Максим Гуреев. Газета "Культура" №18-19 (7426) 13 - 19 мая 2004г

Главное в этом фильме – лица. Это лица русских людей первой эмиграции. Авторы фильма (режиссёры Михаил Демуров и Виктор Эпштейн) смогли застать ещё живых эмигрантов первой волны в Париже 1995-го и 1997-го годов.

 

Белла Ахмадулина вспоминала, что Набоков, которого она увидела в Швейцарии, произвёл на неё впечатление человека необычайно красивого. В кадрах хроники видела я Джорджа Баланчина, занимавшегося с балеринами в классе, – его лицо светилось и было поразительно, необыденно красиво . Вот и "первоэмигранты", показанные неспешной камерой, вызывали у меня мысль о какой-то "нездешней" их красоте, я любовалась тем, как свободно и просто они держались, как выразителен был их русский язык, как несуетны повадки и как – повторюсь – притягивали к себе их лица. Вровень с поколением "отцов" стоял представитель "детей" первой эмиграции, Никита Кривошеин , к нему я ещё вернусь. Вначале же два слова о названии фильма.


"Не будем проклинать изгнание". Не правда ли, есть здесь какой-то новый акцент в теме. Как правило, разговор об "изгнанниках", если он происходил, вертелся вокруг владевшей ими "тоски по родине", неудовлетворённости и неустроенности за границей и даже творческого бесплодия вдали от родных пенатов.

 

А тут – "не будем проклинать изгнание". Слова эти принадлежат Набокову. И уж ему точно не за что клясть судьбу: литературная карьера Сирина-Набокова, успешно начавшись в Берлине 20-х годов, в Америке только набирала обороты. Автор "Машеньки" и "Лолиты" стал литературным классиком, ныне почитаемым и на родине. Сейчас, на расстоянии, видишь, что даже Цветаевой, бедствовавшей и в Чехии, и во Франции, "изгнание" не помешало писать и печататься на родном языке. И дети её, наряду с французским, прекрасно овладели русским языком. Иван Бунин, при всей скудости грасской жизни, осуществился в полной мере как писатель именно за рубежом, там написал "Тёмные аллеи", там получил Нобелевскую. У "сбежавших от Советов" или ими высланных на пресловутом "философском пароходе" – как семьи Веры Угримовой-Рещиковой или Виктора Франка, – за границей появилась возможность жить и распоряжаться своей судьбой. В революционной России то и другое было бы для них под вопросом.

 

Надо помнить, что время между двумя мировыми войнами было сложным не только для России, но и для Европы. Виктор Семёнович Франк вспоминает, как в Германии развозил молоко для заработка, Верочка Рещикова, чтобы прокормить двух своих "девочек", должна была убирать квартиры французских буржуа, стирать им бельё. Прогуливала она и собаку в парке, хозяева давали деньги "на угощенье": для собаки – два франка, для Верочки – один.

 

Дочь адмирала Деникина Марина Антоновна Деникина-Грей вспоминает, как бедно они жили во Франции, как внимательно оглядывали голые стены квартиры те, кто пришёл вербовать её отца для борьбы с Красной армией в годы Второй мировой. Антон Иванович страшно побледнел – и отказался.

 

"Будешь доить коров в Аргентине!" – с пафосным злорадством писал оставшийся "по ту сторону" Маяковский о сумевшем уплыть за рубеж "белогвардейце". Сейчас уже можно сказать, что доить коров или быть шофёром такси не так уж плохо, если альтернатива – смерть, лагерь, самоубийство (последнее, увы, было суждено самому Маяковскому).

 

О шофёрах такси. В одной из серий фильма (а всего их пять) его создатели подходят к парижским таксистам и задают им один и тот же вопрос: знают ли они, что в предвоенные годы шофёрами в Париже были исключительно русские. И вот мы видим симпатичных – молодых и не очень – парижан, улыбчивых, открытых для общения, очень любезных. Нет, никто из них даже не слышал о "русских" на этом месте. Вопрос задаётся снова и снова – и о чудо! – один из таксистов отвечает на него не по-французски, а на чистом русском языке. Он из русской семьи, и у него есть родственник, работавший в такси в те давние годы. Авторы идут к родственнику. Очень важно услышать именно сегодня, что русские белые офицеры, севшие за "баранку" во Франции, очистили этот вид деятельности от коррупции, сделали эту работу достойной честных людей. В одной из рецензий на фильм прочитала, что кадры о парижском такси – лишние. Мне же кажется, наоборот, совсем не лишние, как и проходы камеры по сегодняшнему Парижу, показ беззаботных весёлых парижан и прихотливо одетых, стильных парижанок. Эти кадры великолепно стыкуются по контрасту с теми, где показаны обитатели Русского дома в Париже, прихожане православного парижского собора Александра Невского, а также могильные плиты русского кладбища Сент-Женевьев де Буа, где похоронены Иван Бунин и Борис Зайцев, Зинаида Гиппиус и Пётр Струве и многие, многие другие знаменитые русские.

 

Вообще, мне понравилось присутствие авторов в их картине. Визуально их не видно, но есть закадровый голос, говорящий со зрителем, читающий стихи. Потрясающие стихи Георгия Адамовича:


Когда мы в Россию вернёмся... о Гамлет восточный, когда? –


Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,


Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,


Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредём...


Сам Адамович, как известно, предпочёл в Россию не возвращаться, что сохранило ему жизнь. Умер автор "Одиночества и свободы" в Ницце, в 1972 году. Но другие... В воспоминаниях эмигрантов первой волны рефреном звучит мотив: мы были уверены, что большевики – это ненадолго. Уезжали на время. Лелеяли мечту о возвращении. В воспоминаниях Евгении Жиглевич  наткнулась на выразительную деталь: её тётки, оказавшись в эмиграции, держали чемоданы "нераспакованными". Победа Советов в войне с фашистской Германией  подлила масла в огонь: некоторые из "французских изгнанников", исполнившись патриотизма и посчитав выдумкой молву о бесчисленных сталинских лагерях, потянулись на родину. Среди прочих была Вера Александровна Рещикова со своими "девочками". Фильму необыкновенно повезло с этой героиней. Слушала бы её и слушала, смотрела бы на нее и смотрела – похожий эффект был с Лилианной Лунгиной, героиней незабываемого "Подстрочника". Так вот, "бывшие" из Парижа безумно напугали тех, кто поселился в их квартирах , и поставили в тупик оставшихся на родине друзей. "Верочка, зачем вы приехали?" – шепотом спросит Зинаида Николаевна Пастернак обедавшую у них гостью. А приехала Верочка ещё и потому, что когда-то чтимый ею духовник Алексей Мечов, впоследствии расстрелянный, благословляя её на отъезд, сказал: "Поезжай, но смотри на Москву". Вот и посмотрела.

 

Приехавшие, как правило, попадали в лагеря. В лагерях отбыли сроки отец и сын Кривошеины. Причём история эта примечательна. Отца посадили сразу по приезде за участие во французском Сопротивлении. Парадокс? Оказывается, гэбисты приравнивали это участие к сотрудничеству с английскими спецслужбами (генерал де Голль призывал французов к Сопротивлению из Лондона!). Отец Никиты во время войны побывал в Дахау и Бухенвальде – и выжил. В органах этот факт рассматривался как сотрудничество с гестапо. Абсолютная шизофрения.

 

Никита Игоревич Кривошеин – сын эмигрантов первой волны, это он – уже в перестроечное время – извлёк эти чудовищные обвинения из трёхтомного "дела" своего отца. Никита Кривошеин, человек далеко ещё не старый, бодрый и энергичный, постепенно, от серии к серии становится одним из главных героев-идеологов картины. Приехав в 1948 году в Россию вместе с отцом (а Игорь Кривошеин сделал во Франции блестящую карьеру, закончив Сорбонну, был успешным инженером, так что его реэмиграция объяснялась лишь патриотическими мотивами), он, как кажется, первый сумел разобраться в ситуации. Отец его был посажен "ни за что", за мифические прегрешения, он же, Никита, горд тем, что советским карательным органам было что ему предъявить, когда, уже по возвращении отца из лагеря, он сам "загремел" на лесоповал. Выразил своё возмущение подавлением венгерского восстания 1956 года и переслал эту листовку друзьям за границу. За что и поплатился. И вот уже отец приезжает на свидание в лагерь к сыну. И происходит тяжёлая сцена: сын, вернувшийся с лесоповала, говорит, что у него теперь есть норма общения с теми берёзками, с которыми отец так хотел пообщаться...

 

Стоило ли возвращаться в такую Россию? И вот удивительно: Кривошеин-младший, глядя на нас с экрана, неожиданно признаётся, что примирился с Россией именно в лагере. Там он нашёл тех самых людей, друзей по духу и культуре, которых так ему недоставало на урезанной и куцей "воле".


Правнук лицейского приятеля Пушкина, Пётр Яковлевич Данзас, по приезде на родину тоже схлопотал 10 лет лагерей. С радостным умилением вспоминает он первую встречу с Россией после приезда: в родных местах в ответ на его просьбу покурить мальчишка-подпасок стал скручивать ему махорку. "За такую встречу платить нужно!". Всё правильно, живёт в нас чувство умиления перед скудостью и компенсирующей её сердечностью родной земли. И все же, не слишком ли высока плата? Не слишком ли мала стоимость человеческой жизни, её бесценных минут, месяцев, лет?

 

О "добре", встреченном в лагере, тюрьме и ссылке рассказывает ещё один герой картины, внук царского министра Алексей Арцыбушев. И тут нужно на него смотреть. Видеть выражение глаз, их свечение. Рассказ о встреченном в лагере мальчике Ване Саблине, "новомученике русской земли", нельзя слушать без слёз. Собственно, этот рассказ и даёт картине тот самый катарсис – очищение через страх и сострадание, что так необходим подлинной трагедии.

 

В 1970-е годы репатрианты – те из них, кто выжил, – получили возможность уехать из Советского Союза. Никита Кривошеин вернулся во Францию. Но Россию из своей жизни не выбросил. Мне показалось крайне важным то, что сказал он о судьбе русской эмиграции (и шире – России) напоследок. В этих словах мне слышится залог достойного будущего, вера в то, что на родине всё непременно устроится. А сказал он примерно следующее. "Недобитков" в России убить не удалось. Они неуничтожимы. Неуничтожимы метафизически. Дай-то Бог!

 

Ирина Чайковская, Бостон, Русский мир

 

 

Главное в этом фильме – лица. Это лица русских людей первой эмиграции. Авторы фильма (режиссёры Михаил Демуров и Виктор Эпштейн) смогли застать ещё живых эмигрантов первой волны в Париже 1995-го и 1997-го годов.

 

Белла Ахмадулина вспоминала, что Набоков, которого она увидела в Швейцарии, произвёл на неё впечатление человека необычайно красивого. В кадрах хроники видела я Джорджа Баланчина, занимавшегося с балеринами в классе, – его лицо светилось и было поразительно, необыденно красиво . Вот и "первоэмигранты", показанные неспешной камерой, вызывали у меня мысль о какой-то "нездешней" их красоте, я любовалась тем, как свободно и просто они держались, как выразителен был их русский язык, как несуетны повадки и как – повторюсь – притягивали к себе их лица. Вровень с поколением "отцов" стоял представитель "детей" первой эмиграции, Никита Кривошеин , к нему я ещё вернусь. Вначале же два слова о названии фильма.


"Не будем проклинать изгнание". Не правда ли, есть здесь какой-то новый акцент в теме. Как правило, разговор об "изгнанниках", если он происходил, вертелся вокруг владевшей ими "тоски по родине", неудовлетворённости и неустроенности за границей и даже творческого бесплодия вдали от родных пенатов.

 

А тут – "не будем проклинать изгнание". Слова эти принадлежат Набокову. И уж ему точно не за что клясть судьбу: литературная карьера Сирина-Набокова, успешно начавшись в Берлине 20-х годов, в Америке только набирала обороты. Автор "Машеньки" и "Лолиты" стал литературным классиком, ныне почитаемым и на родине. Сейчас, на расстоянии, видишь, что даже Цветаевой, бедствовавшей и в Чехии, и во Франции, "изгнание" не помешало писать и печататься на родном языке. И дети её, наряду с французским, прекрасно овладели русским языком. Иван Бунин, при всей скудости грасской жизни, осуществился в полной мере как писатель именно за рубежом, там написал "Тёмные аллеи", там получил Нобелевскую. У "сбежавших от Советов" или ими высланных на пресловутом "философском пароходе" – как семьи Веры Угримовой-Рещиковой или Виктора Франка, – за границей появилась возможность жить и распоряжаться своей судьбой. В революционной России то и другое было бы для них под вопросом.

 

Надо помнить, что время между двумя мировыми войнами было сложным не только для России, но и для Европы. Виктор Семёнович Франк вспоминает, как в Германии развозил молоко для заработка, Верочка Рещикова, чтобы прокормить двух своих "девочек", должна была убирать квартиры французских буржуа, стирать им бельё. Прогуливала она и собаку в парке, хозяева давали деньги "на угощенье": для собаки – два франка, для Верочки – один.

 

Дочь адмирала Деникина Марина Антоновна Деникина-Грей вспоминает, как бедно они жили во Франции, как внимательно оглядывали голые стены квартиры те, кто пришёл вербовать её отца для борьбы с Красной армией в годы Второй мировой. Антон Иванович страшно побледнел – и отказался.

 

"Будешь доить коров в Аргентине!" – с пафосным злорадством писал оставшийся "по ту сторону" Маяковский о сумевшем уплыть за рубеж "белогвардейце". Сейчас уже можно сказать, что доить коров или быть шофёром такси не так уж плохо, если альтернатива – смерть, лагерь, самоубийство (последнее, увы, было суждено самому Маяковскому).

 

О шофёрах такси. В одной из серий фильма (а всего их пять) его создатели подходят к парижским таксистам и задают им один и тот же вопрос: знают ли они, что в предвоенные годы шофёрами в Париже были исключительно русские. И вот мы видим симпатичных – молодых и не очень – парижан, улыбчивых, открытых для общения, очень любезных. Нет, никто из них даже не слышал о "русских" на этом месте. Вопрос задаётся снова и снова – и о чудо! – один из таксистов отвечает на него не по-французски, а на чистом русском языке. Он из русской семьи, и у него есть родственник, работавший в такси в те давние годы. Авторы идут к родственнику. Очень важно услышать именно сегодня, что русские белые офицеры, севшие за "баранку" во Франции, очистили этот вид деятельности от коррупции, сделали эту работу достойной честных людей. В одной из рецензий на фильм прочитала, что кадры о парижском такси – лишние. Мне же кажется, наоборот, совсем не лишние, как и проходы камеры по сегодняшнему Парижу, показ беззаботных весёлых парижан и прихотливо одетых, стильных парижанок. Эти кадры великолепно стыкуются по контрасту с теми, где показаны обитатели Русского дома в Париже, прихожане православного парижского собора Александра Невского, а также могильные плиты русского кладбища Сент-Женевьев де Буа, где похоронены Иван Бунин и Борис Зайцев, Зинаида Гиппиус и Пётр Струве и многие, многие другие знаменитые русские.

 

Вообще, мне понравилось присутствие авторов в их картине. Визуально их не видно, но есть закадровый голос, говорящий со зрителем, читающий стихи. Потрясающие стихи Георгия Адамовича:


Когда мы в Россию вернёмся... о Гамлет восточный, когда? –


Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,


Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,


Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредём...


Сам Адамович, как известно, предпочёл в Россию не возвращаться, что сохранило ему жизнь. Умер автор "Одиночества и свободы" в Ницце, в 1972 году. Но другие... В воспоминаниях эмигрантов первой волны рефреном звучит мотив: мы были уверены, что большевики – это ненадолго. Уезжали на время. Лелеяли мечту о возвращении. В воспоминаниях Евгении Жиглевич  наткнулась на выразительную деталь: её тётки, оказавшись в эмиграции, держали чемоданы "нераспакованными". Победа Советов в войне с фашистской Германией  подлила масла в огонь: некоторые из "французских изгнанников", исполнившись патриотизма и посчитав выдумкой молву о бесчисленных сталинских лагерях, потянулись на родину. Среди прочих была Вера Александровна Рещикова со своими "девочками". Фильму необыкновенно повезло с этой героиней. Слушала бы её и слушала, смотрела бы на нее и смотрела – похожий эффект был с Лилианной Лунгиной, героиней незабываемого "Подстрочника". Так вот, "бывшие" из Парижа безумно напугали тех, кто поселился в их квартирах , и поставили в тупик оставшихся на родине друзей. "Верочка, зачем вы приехали?" – шепотом спросит Зинаида Николаевна Пастернак обедавшую у них гостью. А приехала Верочка ещё и потому, что когда-то чтимый ею духовник Алексей Мечов, впоследствии расстрелянный, благословляя её на отъезд, сказал: "Поезжай, но смотри на Москву". Вот и посмотрела.

 

Приехавшие, как правило, попадали в лагеря. В лагерях отбыли сроки отец и сын Кривошеины. Причём история эта примечательна. Отца посадили сразу по приезде за участие во французском Сопротивлении. Парадокс? Оказывается, гэбисты приравнивали это участие к сотрудничеству с английскими спецслужбами (генерал де Голль призывал французов к Сопротивлению из Лондона!). Отец Никиты во время войны побывал в Дахау и Бухенвальде – и выжил. В органах этот факт рассматривался как сотрудничество с гестапо. Абсолютная шизофрения.

 

Никита Игоревич Кривошеин – сын эмигрантов первой волны, это он – уже в перестроечное время – извлёк эти чудовищные обвинения из трёхтомного "дела" своего отца. Никита Кривошеин, человек далеко ещё не старый, бодрый и энергичный, постепенно, от серии к серии становится одним из главных героев-идеологов картины. Приехав в 1948 году в Россию вместе с отцом (а Игорь Кривошеин сделал во Франции блестящую карьеру, закончив Сорбонну, был успешным инженером, так что его реэмиграция объяснялась лишь патриотическими мотивами), он, как кажется, первый сумел разобраться в ситуации. Отец его был посажен "ни за что", за мифические прегрешения, он же, Никита, горд тем, что советским карательным органам было что ему предъявить, когда, уже по возвращении отца из лагеря, он сам "загремел" на лесоповал. Выразил своё возмущение подавлением венгерского восстания 1956 года и переслал эту листовку друзьям за границу. За что и поплатился. И вот уже отец приезжает на свидание в лагерь к сыну. И происходит тяжёлая сцена: сын, вернувшийся с лесоповала, говорит, что у него теперь есть норма общения с теми берёзками, с которыми отец так хотел пообщаться...

 

Стоило ли возвращаться в такую Россию? И вот удивительно: Кривошеин-младший, глядя на нас с экрана, неожиданно признаётся, что примирился с Россией именно в лагере. Там он нашёл тех самых людей, друзей по духу и культуре, которых так ему недоставало на урезанной и куцей "воле".


Правнук лицейского приятеля Пушкина, Пётр Яковлевич Данзас, по приезде на родину тоже схлопотал 10 лет лагерей. С радостным умилением вспоминает он первую встречу с Россией после приезда: в родных местах в ответ на его просьбу покурить мальчишка-подпасок стал скручивать ему махорку. "За такую встречу платить нужно!". Всё правильно, живёт в нас чувство умиления перед скудостью и компенсирующей её сердечностью родной земли. И все же, не слишком ли высока плата? Не слишком ли мала стоимость человеческой жизни, её бесценных минут, месяцев, лет?

 

О "добре", встреченном в лагере, тюрьме и ссылке рассказывает ещё один герой картины, внук царского министра Алексей Арцыбушев. И тут нужно на него смотреть. Видеть выражение глаз, их свечение. Рассказ о встреченном в лагере мальчике Ване Саблине, "новомученике русской земли", нельзя слушать без слёз. Собственно, этот рассказ и даёт картине тот самый катарсис – очищение через страх и сострадание, что так необходим подлинной трагедии.

 

В 1970-е годы репатрианты – те из них, кто выжил, – получили возможность уехать из Советского Союза. Никита Кривошеин вернулся во Францию. Но Россию из своей жизни не выбросил. Мне показалось крайне важным то, что сказал он о судьбе русской эмиграции (и шире – России) напоследок. В этих словах мне слышится залог достойного будущего, вера в то, что на родине всё непременно устроится. А сказал он примерно следующее. "Недобитков" в России убить не удалось. Они неуничтожимы. Неуничтожимы метафизически. Дай-то Бог!

 

Ирина Чайковская, Бостон, Русский мир

 


 


 

Назад
0 ()
Псевдоним:
Courriel:
Комментарий:
Оценка: